«Исламская Республика — это зомби-режим» В Иране сложились все условия для революции. Так считают Джек Голдстоун (самый авторитетный теоретик революций) и Карим Саджадпур (крупнейший иранист)
Американский социолог Джек Голдстоун из Университета Джорджа Мэйсона — крупнейший современный академический теоретик революций. В серии работ 1990-х и 2000-х годов он выявил пять условий, при которых в стране возможна успешная революция. В статье для The Atlantic, которую Голдстоун написал совместно с иранистом Каримом Саджадпуром из Фонда Карнеги за международный мир, говорится, что в Иране все эти пять условий сейчас выполняются почти целиком. «Медуза» пересказывает эту публикацию.
Аудиоверсию этого текста слушайте на «Радио Медуза»
Фискальный кризис (проще говоря, государству не хватает денег)
Финансовый кризис — непосредственная причина нынешней волны протестов в Иране. Курс национальной валюты уже несколько лет в свободном падении (в 2018 году цена доллара исчислялась десятками тысяч риалов, сейчас — миллионами), годовая инфляция — 50–70%. И если инфляция бьет в первую очередь по беднейшим слоям населения, то обвал риала — по более состоятельным людям, включая традиционно влиятельных торговцев крупных базаров: во-первых, курс валют влияет на цены на импорт, а во-вторых, покупка иностранной валюты (прежде всего, доллара) — один из немногих способов создать хоть какие-то сбережения.
Иран с его 90-миллионным населением уже десятки лет изолирован от глобальной финансовой системы. Помимо инфляции, его разъедают хроническая коррупция, неэффективное управление и массовая утечка мозгов. Молодежь сталкивается с безработицей и занятостью ниже квалификации, пожилые — с фактическим банкротством пенсионных фондов. Отключения электричества и нормирование воды стали частью повседневной жизни.
Раскол элиты
Коалиция, стоявшая у истоков Исламской Республики в 1979-м, к 2026 году выродилась, по сути, в «партию одного человека» — аятоллы Али Хаменеи. Мир-Хосейн Мусави, один из отцов-основателей режима и бывший премьер-министр, уже 15-й год находится под домашним арестом. Все бывшие президенты либо изолированы, либо маргинализированы: Мохаммада Хатами фактически запрещено даже упоминать в СМИ, Махмуд Ахмадинежад находится под наблюдением, а Хасану Рухани запретили баллотироваться в Ассамблею экспертов — орган, который выбирает верховного лидера.
За десятилетия режим был выхолощен негативным отбором: лояльность и идеологическая правильность ценились выше компетентности. В результате государство оттолкнуло профессионалов и технократов, которые раньше обеспечивали работу управленческого аппарата. Остались только духовенство, которое раздражает людей постоянным вмешательством во все сферы жизни, и его угодники.
Авторы статьи в The Atlantic сравнивают нынешний Иран с Советским Союзом 1980-х годов: режим утратил веру в себя. Лишь небольшая часть инсайдеров остаются идейными сторонниками, тогда как большинство движимо жаждой богатства и привилегий. Один иранский политолог выразился так: в начале революции режим на 80% состоял из идеологов и на 20% — из авантюристов, сегодня пропорция обратная.
Особую роль в 1979 году играли торговцы базара — они были экономической опорой революции. Но со временем режим превратил Корпус стражей исламской революции (КСИР) в военно-промышленный комплекс и источник колоссальных теневых доходов. Это подорвало идеологическое единство режима и вытеснило традиционный торговый класс, превратив базар из опоры власти в очаг недовольства.
Пока что единым остается лишь один слой элит — силовые структуры. Именно их сплоченность до сих пор предотвращала крах режима. Ни один высокопоставленный командир КСИР не дезертировал и не выступил с публичной критикой Хаменеи. Для этих людей потеря власти означает потерю богатства и, возможно, жизни. Но если они перейдут на сторону протестующих, режим рухнет мгновенно.
Широкая и разнородная оппозиционная коалиция
За последние десять лет протесты объединили почти все социальные группы: этнические меньшинства, рабочих, женщин, торговцев, жителей периферии. Они редко действовали синхронно, но причины возмущения у них во многом общие. Теократия, претендующая на моральное превосходство, особенно уязвима перед разоблачениями коррупции и лицемерия. Командиры КСИР контролируют, как выполняется жесткое требование носить хиджаб, в то время как женщины из привилегированных семей свободно появляются за границей без него. Страна страдает от нехватки воды, и многие убеждены, что «водная мафия», связанная с КСИР, перенаправляет ресурсы в собственные проекты, оставляя без воды целые деревни. Дети высокопоставленных чиновников демонстрируют роскошную жизнь в западных странах. В городе Ясудж протестующие скандировали: «Их дети — в Канаде, наши — в тюрьме».
Однако для победы оппозиции одной уличной мобилизации недостаточно: ей необходимо привлечь на свою сторону недовольные элиты, предложив им безопасный выход и гарантии на «день после». Пока этого не произошло, и именно этот элемент революционной формулы остается слабым.
Убедительный объединяющий нарратив
В Иране он формируется на основе жесткого национализма, который вытесняет панисламистскую революционную идеологию режима. Старые лозунги вроде «Смерть Америке» и «Смерть Израилю» полностью дискредитированы. Все чаще звучит лозунг «Не за Газу, не за Ливан — моя жизнь за Иран!». Подразумевается, что вместо того, чтобы тратить ресурсы на поддержку прокси в секторе Газа (ХАМАС) и Ливане («Хизбалла»), следует сосредоточиться на внутренних проблемах.
Молодое поколение, выросшее после 1979 года, требует прежде всего «нормальной жизни» — без тотального контроля над внешним видом, личной жизнью и частными решениями. Оппозиция представляет режим как оккупационную силу, грабящую страну ради зарубежных авантюр.
Вопрос лидерства остается открытым. Многие протестующие сплотились вокруг шахзаде (наследного принца) Резы Пехлеви, живущего в изгнании с 1979 года. История знает примеры успешных революционных лидеров из эмиграции — от Ленина до Хомейни. Однако Пехлеви пока не обладает реальной организационной силой внутри страны, а его сторонники разрываются между идеей конституционной монархии и мечтами о восстановлении автократии, что отпугивает часть элиты. В то же время неопределенность будущего может играть ему на руку: революциям часто хватает размытых обещаний освобождения.
Благоприятная международная среда
Иран — стратегически наиболее изолированный режим в мире, за исключением Северной Кореи. С 2023 года, после нападения террористов ХАМАС на Израиль, которое Хаменеи открыто поддержал, региональные союзники Тегерана ослаблены или разгромлены. Руководство «Хизбаллы» и ХАМАС дезорганизовано, дружественные режимы Башара Асада в Сирии и Николаса Мадуро в Венесуэле пали. Китай остается корыстным партнером, который явно не станет ничем рисковать ради режима аятолл. Путинская Россия поглощена войной с Украиной.
Президент США Дональд Трамп уже публично угрожал иранскому режиму ударами. Иран после 12-дневной войны летом 2025 года фактически лишился противовоздушной обороны, и если США или Израиль полетят его бомбить, им ничто не сможет помешать.
Экономический коллапс и унизительное поражение в короткой войне показали иранцам, что режим больше не способен обеспечить ни базовую стабильность, ни военную защиту. Саджадпур и Голдстоун называют Исламскую Республику «зомби-режимом»: он фактически уже мертв и держится исключительно на насилии. Последний недостающий элемент для его смены — отказ репрессивного аппарата продолжать убивать ради системы. Жестокость может отсрочить похороны режима, но вряд ли способна вернуть ему жизнь, пишут авторы статьи в The Atlantic.