Весь этот год Россия и Украина под давлением Трампа пытались договориться о мире. Но стремятся ли к нему стороны на самом деле — или все еще надеются победить на поле боя? И есть ли шанс, что в 2026-м война наконец прекратится?
На первый взгляд кажется, что четвертый год большой войны был менее насыщен событиями, чем предыдущие: ВСУ впервые не смогли организовать крупное наступление; ВС РФ продолжили медленное продвижение через разрушенные и обезлюдевшие населенные пункты Донбасса и Запорожской области; а переговоры о перемирии ни к чему не привели. Но в то же время этот отрезок принес исключительные по важности изменения на тактическом и стратегическом уровне. Что именно изменилось в ходе войны в 2025-м? Чего ждать от 2026-го? И у какой из сторон выше шансы истощить ресурсы противника в затянувшемся противостоянии? Отдел «Разбор» подробно анализирует перспективы пятого года войны.
Аудиоверсию этого текста слушайте на «Радио Медуза»
Среди ключевых тенденций четвертого года войны можно выделить следующие:
- Во-первых, переговорный процесс об окончании войны, начатый Дональдом Трампом год назад, несмотря на всю его хаотичность, сблизил позиции непримиримых врагов — России и Украины.
- Во-вторых, обе стороны параллельно (и подражая друг другу) совершили в 2025-м и начале 2026 года технологические прорывы и отработали новую тактику. Боевые действия теперь совершенно не похожи на то, что происходило на войне еще в начале 2024-го. Итогом тактической революции стало не возвращение к маневренным боевым действиям и попыткам сокрушить противника (и тем самым выиграть войну), а еще большее скатывание в позиционный тупик. Понимание этого факта и привело к тому, что обе стороны умерили политические аппетиты за столом переговоров.
Но война, при всей явной невозможности одержать решительную победу, не закончилась: и Москва, и Киев, очевидно, планируют достичь символического успеха. Или же дождаться, когда противник рухнет из-за истощения ресурсов.
Переговоры как главный тренд четвертого года войны
Переговоры не привели к заключению «сделки», как называет желанное окончание войны Трамп. Сейчас и вовсе кажется, что процесс зашел в глухой тупик. Однако, если сравнить позиции сторон по условиям мира, на которые они готовы согласиться из конца 2024 года и из начала 2026-го, разница будет весьма ощутимой.
В 2024-м Украина в своей «формуле мира» требовала восстановления суверенитета над всей своей территорией, а Кремль в ответ настаивал на передаче ему четырех регионов, которые он считает российскими, полностью. Теперь же переговоры (по вопросу раздела территорий, который обе стороны называют «важнейшим») сконцентрированы вокруг оставшихся под контролем Украины районов Донецкой области, а именно агломерации Краматорска и Славянска и ее ближайших окрестностей.
В «плане Трампа», который он якобы в целом согласовал с Владимиром Путиным в Анкоридже, сказано, что Украина должна полностью оставить контролируемые ею части Донецкой области (а также три села в Луганской области). В Херсонской и Запорожской области разграничение проводится по текущей линии фронта. Россия отводит войска из захваченных ею районов Харьковской, Днепропетровской и Сумской областей.
Кремль и администрация Трампа (со слов президента Украины Владимира Зеленского) утверждают, что война закончится, как только украинские войска покинут Донбасс. Зеленский от этого предложения упорно отказывается (хотя его переговорщики пытаются придумать компромиссы вроде демилитаризованной зоны в северной части Донбасса или референдума о статусе территорий, который может пройти через несколько месяцев после заключения соглашения о прекращении огня). Киев готов лишь уступить уже оккупированные Россией территории (не признавая их официально российскими и сохраняя за собой право бороться за них в будущем). А взамен хочет получить гарантии безопасности от стран Запада — вплоть до размещения войск союзников на своей территории и оформленного конгрессом обязательства США защищать Украину в случае новой агрессии.
Почему стороны пошли на уступки, но так и не заключили «сделку»?
Есть две группы пересекающихся друг с другом и конкурирующих гипотез, которые объясняют такой трек переговоров. Коротко их можно описать так:
- Одна из сторон (или обе) используют переговоры и уступки на них, чтобы добиться милости Трампа и обратить его гнев на врага. Трамп это понимает, а потому продолжает попеременно давить на обоих противников, надеясь подвести их к «сделке». Но проблема в том, что в реальности одна или обе стороны не планируют заканчивать войну в ближайшее время, а надеются получить более выгодную переговорную позицию на поле боя. А потому специально саботируют достижение соглашения. «Неразрешимый» вопрос о территориях — удобный предлог не заключать мир. Большинство гипотез подобного вида подразумевает, что переговорный процесс хитро саботируется Кремлем, хотя среди провоенных комментаторов в России есть те, кто приписывает такую тактику Зеленскому, который якобы хочет воевать дальше, но боится потерять военную поддержку США.
- Альтернативное толкование: стороны действительно хотят закончить войну, но на условиях, которые могут представить как собственную победу. Самый популярный вариант этой гипотезы описывает Зеленский: по его мнению, Путин так настойчив в вопросе о территориях, потому что их добровольная уступка Украиной может вызвать «раскол украинского общества»; именно это Путину и надо. Кремль не подтверждает теорию вслух, но неявно ее поддерживает, например, увязывая заключение мирного соглашения с президентскими выборами в Украине. Ясно, что и для Кремля мир без захвата Донбасса («защита» которого была главным предлогом войну начать) несет риски политической нестабильности. И даже больше: Путину нужны именно символическое унижение и символическая «капитуляция» противника как для внутреннего употребления в России, так и для будущего давления и влияния на Киев. В качестве примера такого извращенного влияния сторонники теории обычно приводят пример Грузии, которая, пережив неудачу в войне 2008 года, несмотря на негативное отношение к РФ со стороны значительной части населения, вернулась в фарватер пророссийской политики. Более близкий по времени прецедент: после пленения армией США президента Венесуэлы Николаса Мадуро его оставшиеся у власти сторонники активно ведут переговоры с администрацией Трампа и американскими спецслужбами: лишь бы не было войны. Естественно, есть и контрпримеры: Россия по результатам активной войны в Донбассе в 2014–2015 годах не только силой навязала Украине неравноправные договоры («Минск-1» и «Минск-2»), но по этим же договорам получила мощные рычаги влияния на местную политику. Однако такое символическое поражение лишь укрепило украинское общество в желании продолжать борьбу.
Мы рассмотрим обе гипотезы на предмет их реалистичности. Но для начала напомним, что об окончании войн говорит политическая теория.
- Ученые, исследующие войны с помощью моделей теории игр, рассматривают вооруженные конфликты как соревнование (торговлю) за блага (товары), которыми хотят обладать два соперника. Благами могут быть территории, участки границы, другие государства, преимущества в реальной торговле, собственная безопасность и т. д.
- Часто государства считают, что обладают военным преимуществом, а потому им проще получить «товар» у несговорчивого противника силой, а не путем переговоров. Это может быть ошибочным суждением: обычно государства вступают в войну, не обладая полнотой информации о намерениях и реальной силе соперника, собственных возможностях в сравнении с ним, истинных намерениях потенциальных союзников и союзников врага.
- Войны представляют собой процесс получения недостающей информации в череде сражений. Продолжая войну, противники берут на себя риски ухудшения положения (но надеются на приобретение дополнительных выгод).
- Каждая новая серия «игры» с получением на поле боя (и в переговорах с союзниками) информации приближает врагов к пониманию того, каким должен быть послевоенный мир, соответствующий реальному соотношению сил между ними.
- Иногда к миру не приводит даже получение почти исчерпывающей информации о соотношении сил и перспективах войны. Есть сложные случаи, например, когда один или оба противника считают какое-то благо «неделимым», то есть не готовы поступиться ни им всем, ни его частью. Часто благом, торговать которым стороны не желают ни при каких условиях, становится суверенитет над какой-то территорией. Передача такого «товара» становится возможна, когда он физически захвачен врагом или же упорство в его защите угрожает самому существованию государства. Так было с территорией Карелии для Финляндии во время войн 1939–1940 и 1941–1944 годов или c Эльзасом и Лотарингией для Германской империи вплоть до самого поражения в Первой мировой.
- Другой стандартный камень преткновения — получение гарантий того, что не побежденный полностью противник, собравшись с силами и учтя ошибки, не решит снова начать войну. Ясно, что абсолютной гарантией может быть только полное уничтожение противника (такой метод редко практикуется в последние столетия). Все остальные варианты менее надежны и требуют разработки дополнительных инструментов (от установления марионеточного правительства и ограничения на вооруженные силы до создания военных баз могущественного союзника на своей территории).
И что по этой теории выяснили за четыре года войны Россия и Украина?
С 2022 года они удостоверились, что изначальные политические цели войны (для Кремля — захват Украины и/или установление в ней марионеточного режима; для Киева — восстановление суверенитета над всей территорией) едва ли достижимы. Способы резко склонить положение в свою пользу и добиться чистой победы теоретически существуют, но находятся вне контроля противников или их возникновение маловероятно (если опираться на опыт четырех лет войны).
Сторонники первой группы теорий (предполагающих, что один или оба противника хотят воевать, а переговоры используют для отвода глаз), считают, что либо Кремль, либо Киев, либо оба разом все же видят реальный выход из тупика. Неполный список этих «выходов» может быть таким:
- Москва или Киев могут надеяться, что в результате войны на истощение экономика и/или общественная поддержка конфликта в стане противника «развалятся» раньше, чем у них самих. Повлиять на состояние экономики и настроения в обществе можно напрямую — и обе стороны пытаются этим заниматься, нанося удары по целям в глубоком тылу противника. Однако пока такие длящиеся годами кампании стратегической цели не достигли: тыл Украины частично находится за ее пределами; эффективность ударов по узким местам (со стороны России — по украинской электроэнергетике, со стороны Украины — по российской нефтепереработке) имеют ярко выраженную сезонность (низкие температуры в первом случае и пики спроса на бензин во втором). Всем этим ударам не хватает масштаба; несмотря на попытки масштабирования, за четыре года ни один из противников не смог обзавестись средствами, способными необратимо «остановить» экономику и социальную сферу врага.
- Можно пытаться влиять на противника косвенно — через дружественные и «недружественные» страны и их поддержку. Но этот способ нельзя контролировать. Трудно прогнозировать и соотношение потенциальных рисков и выгод от изменения международной обстановки: например, Киев одновременно надеется на усиление санкций Запада по отношению к России — и рискует лишиться части его же военной и финансовой поддержки. И это работает в обе стороны.
- Наверняка военные двух армий все еще надеются, что им удастся изобрести технологии и тактики, которые позволят перевести войну в стадию маневренных действий. Такой переход теоретически может позволить разгромить армию противника и достичь решительной победы. Однако опыт четырех лет войны показывает, что противники легко копируют тактики и технологии друг друга или находят им эффективное противодействие. О том, какие происходят изменения на поле боя и почему они лишь усугубляют «позиционный тупик», мы расскажем ниже.
- Наконец, есть надежда сделать продолжение слишком дорогим для противника. Речь идет о нанесении потерь, которые тот не сможет восполнить без больших политических и экономических потрясений. Этот путь в основном актуален для Украины, которая уже несколько лет продолжает надеяться на остановку российского наступления методом нанесения ВС РФ очень высоких потерь. Теперь украинские военные и политики обещают, что одержат победу, если доведут уровень потерь убитыми в российской армии до 50 тысяч в месяц. Но пока ВСУ далеки от этого показателя эффективности. А наблюдавшийся в 2025 году в разных массивах открытых данных взрывной рост потерь ВС РФ, скорее всего, является по большей части статистическим искажением.
- Как ни парадоксально, нанесение максимальных потерь противнику в нынешних условиях может противоречить желанию остановить его наступление. Стимулирование (в том числе материальное) операторов БПЛА на удары по индивидуальным целям на линии фронта (которое имеет место в ВСУ) ограничивает ресурсы для ударов по ближнему тылу, где происходит накопление сил и средств для продолжения наступления ВС РФ.
Таким образом, если предположить, что политики в Москве и в Киеве мыслят рационально, то они должны понимать: надежного пути к радикальному изменению ситуации в их пользу (читай — достижению амбициозных политических целей войны) в среднесрочной перспективе не просматривается; в долгосрочной — на годы вперед — соотношение рисков и выгод становится слишком неопределенным, чтобы делать уверенную ставку на собственную победу.
Вторая группа гипотез (назовем ее «теория малой победы») предполагает, что обе стороны понимают бессмысленность продолжения войны, но пытаются завершить ее так, чтобы избежать унижения и максимально унизить противника. Это, как они полагают, реалистичный и рациональный образ «победы», для достижения которой не требуются ставки на маловероятные события и связанные с ними слишком высокие риски. При этом обе стороны уверены, что катастрофическое поражение им в ближайшее время не грозит. А потому готовы взять на себя краткосрочные риски.
«Победа» выражается в символическом обладании небольшой частью Донбасса. Поэтому переговоры и зашли в тупик: стороны отказываются идти на дальнейший компромисс и готовы взять на себя риски продолжения войны.
Риски Киева:
- Потеря Донбасса (не в результате переговоров, а по итогу боевых действий) с одновременной утратой территорий в Запорожской области, которые Украина могла бы сохранить, согласившись на «план Трампа» сейчас.
- В случае военных успехов Путин откажется от «плана Трампа» и потребует новых территориальных (или каких-либо еще) уступок. Естественно Киев, сомневающийся в искренности заявлений президента России о желании прекратить войну, должен этот риск учитывать.
Для Москвы главный риск — вынужденный унизительный отказ от своих «условий мира» в случае, если наступление ВС РФ на Краматорск и Славянск провалится. Кроме того, Путину нужно учитывать вариант, при котором военные успехи ближайших месяцев не приведут к окончанию войны. Тогда придется решать — продолжать наступление без четких стратегических целей или переходить в оборону, чтобы сохранить завоеванное.
Ясно, что риски для Украины выше: за два года российского наступления ВСУ не показали, что могут прекратить ползучее продвижение ВС РФ. В войнах на истощение между примерно равными с технологической точки зрения противниками важно привлечение и использование ресурсов — людей, техники, боеприпасов, финансов. И небольшое, но стабильное ресурсное преимущество России над Украиной и позволяет ей годами продолжать наступление.
А что там на поле боя? Кто ближе к «малой победе»?
В случае если план в нынешнем виде не будет принят Киевом, Путин обещает завоевать всю территорию Донбасса. Ранее Трамп считал несправедливой идею передачи России кусков земли, которую «она даже не захватила». Но после нескольких раундов общения с Путиным он, похоже, согласился, что расширение оккупированной зоны — лишь вопрос времени. Президент США уже сообщил, что считает именно позицию Зеленского, отказывающегося принять «реалии», главным препятствием для достижения мира.
Насколько реальна угроза Путина? В целом она не кажется фантастической. Российское наступление, начавшееся осенью 2023 года, привело к продвижению крайне низкими, но неизменными темпами. За 2025 год на направлениях главных ударов ВС РФ прошли:
- До 20 километров от Торецка до южных окраин Константиновки. Здесь до Краматорска им осталось пройти 25–27 километров.
- На участке между Константиновкой и Покровском (район неудавшегося «Добропольского прорыва») — около 23 километров (если считать уже после того, как прорвавшиеся на 10–15 километров части ВС РФ были уничтожены ВСУ). По итогам встречного сражения до Краматорска российским войскам остается пройти примерно 28 километров. В последние месяцы они медленно продвигаются на север вдоль реки Казенный Торец.
- На покровском направлении — 25 километров. Российские войска находятся на окраинах Доброполья и в 40 километрах от границы Харьковской области и трассы, которая ведет от Краматорска на запад.
- Между Лисичанском и Северском — около 20 километров. До Славянска остается 25 километров.
- Вдоль границы Днепропетровской и Запорожской областей (от Курахово до окраин поселка Покровское) — около 70 километров. До важного для защиты города Днепра Павлограда остается 50 километров. В последние недели ВСУ оттеснили российские войска от Покровского контратаками, потребовавшими переброски на направление крупных резервов.
- В Запорожской области (вдоль фронта с востока на Запад от Великой Новоселки и до Гуляйполя) — около 50 километров. До следующего города-крепости — Орехова в центре Запорожской области — остается 20 километров, до города Запорожья — 70. Из-за контратак ВСУ в районе Покровского темпы российского наступления у Гуляйполя резко снизились.
Война в Украине не заканчивается. Люди годами живут под обстрелами, без света и тепла, в разлуке с близкими. Им нужна помощь! Мы обращаемся к тем, кто читает нас не из России: пожалуйста, подпишитесь на ежемесячное пожертвование в рамках нашего проекта «Давайте».
Однако захват Россией оставшихся под контролем Украины территорий Донбасса не кажется предопределенным: по мере продвижения ВС РФ линия фронта в Донецкой области сокращается, что позволяет ВСУ концентрировать силы для обороны этого участка фронта. Эффект заметен уже по боям под Покровском, где Украине с конца лета удалось замедлить продвижение российских войск. Теперь ВСУ добились замедления наступления ВС РФ в Запорожской области.
Но для того, чтобы остановка наступления стала реальностью, Киеву нужно будет предпринять значительные усилия (помня, что предыдущие попытки сделать это с осени 2023 года успехом не увенчались).
Интервью военного аналитика Майкла Кофмана
Что изменилось в тактике и стратегии воюющих армий за последний год?
С начала 2024 года обе армии наращивают боевой потенциал прежде всего за счет все более широкого внедрения разведывательных и ударных дронов. Процесс начался как ответ на нужду: после интенсивных боевых действий 2022–2023 годов обе страны испытывали дефицит боеприпасов для артиллерии. Более того, генштабы осознали, что им требуется на порядки больше высокоточных боеприпасов, чем есть в наличии. Если в первые годы войны задачи по уничтожению или подавлению противника решались залпами артиллерийских орудий в десятки снарядов, то малые высокоточные дроны (в связке с разведывательными, наводящими огонь артиллерии и удары планирующими авиационными бомбами) позволяли снизить расход снарядов в разы.
Вскоре стало понятно, что ежедневное использование сотен и тысяч БПЛА на линии фронта дает кумулятивный эффект: пространство вдоль линии боя стало «прозрачным» — любое накопление сил и средств немедленно обнаруживалось противником. Дроны могли как немедленно атаковать обнаруженные силы противника, так и наводить на цели артиллерию и авиацию.
В результате обе армии создали то, что в российской военной теории до начала вторжения называлось «разведывательно-ударными комплексами» (РУК), — системы обнаружения целей, передачи информации о них к средствам поражения с последующими высокоточными ударами. Прежде такие РУК для российской армии существовали только в теории.
Быстро — в режиме конкуренции двух армий — выяснились и практические ограничения этой тактики: они исключили присутствие в 10–15 километрах от линии фронта больших масс пехоты и техники. По мере развития технологии стало ясно, что концентрацию сил в прифронтовой зоне нужно урезать до штурмовых групп в 2–5 человек, а технику стоит вывести в тыл — и использовать только для снабжения в тылу или как «такси в один конец» для быстрой доставки пехоты к позициям противника.
В соревновании по расширению «беспилотной» тактики стороны вынуждены тратить ценный людской ресурс: несмотря на эксперименты по созданию «роев БПЛА», управляемых искусственным интеллектом, единственной эффективной рабочей схемой остается управление одним дроном одним оператором. Созданным в ВСУ и ВС РФ силам беспилотных операций требуются десятки тысяч обученных и мотивированных рекрутов. В России уже объявлен отдельный набор операторов БПЛА — им обещана демобилизация через год с момента заключения контракта, недоступная тем, кто заключает контракт в качестве штурмовика, пехотинца, танкиста или артиллериста. Операторов ищут среди студентов вузов и прочих потенциальных рекрутов с техническим образованием.
Но самое главное, что дефицит операторов дронов заставляет обе армии делать выбор между двумя стратегиями: либо усилия концентрируются на нанесении ущерба личному составу и технике на линии фронта (оборонительный вариант), либо основные силы БПЛА пытаются нарушить сообщение в ближнем (до 50–70 километров) тылу противника. Ключевое объединение операторов дронов с российской стороны, подчиненное непосредственно руководству Минобороны, — НПО «Рубикон» — в начале 2026 года попыталось организовать (вероятно, в качестве эксперимента) изоляцию поля боя на покровском направлении: несколько недель российские БПЛА, управляемые по спутниковой связи с помощью терминалов Starlink, наносили удары по всему транспорту на трассе Днепр — Покровск на глубине 50–70 километров. После этого терминалы Starlink, находящиеся в руках российских пользователей, были отключены.
До сих пор все попытки прорыва оперативного значения с обеих сторон не приводили к успеху из-за низкого темпа: противник всегда успевал перебросить на кризисное направление не только подразделения операторов БПЛА, но и пехотные резервы. Даже в Курской области, где ВСУ в первые дни прорыва в 2024 году не встретили никакого организованного сопротивления (равно как и ВС РФ во время атаки в Харьковской области за два месяца до этого), темп наступления не позволил окружить крупные группировки и нарушить управление войсками — то есть сделать то, что ассоциируется с маневренными боевыми действиями и сокрушением противника.
Сейчас ВСУ пользуются медленным темпом российского наступления, перебрасывая пехоту и операторов дронов с одного направления на другое. Так Украине удалось сначала остановить продвижение ВС РФ между Покровском и Константиновкой в конце лета 2025 года, затем освободить часть Купянска и замедлить противника в Запорожской области.
Но полностью остановить наступление ВС РФ, начавшееся еще в конце 2023 года, ВСУ пока не могут. Обе армии пытаются изобрести технологии и тактики для преодоления РУК врага. Но все, чего удается добиться, сводится к тактическим успехам около линии фронта. Так, как утверждается, ВСУ смогли после месяцев борьбы подавить РУК ВС РФ на западном берегу реки Оскол и освободить часть Купянска. После подавления операторов дронов, средств радиоэлектронной борьбы, артиллерии и пехоты на узком участке последовало продвижение на несколько километров. На этом операция завершилась: противник смог перебросить резервы, а для дальнейшего продвижения требуется концентрация операторов дронов в освобожденных кварталах Купянска.
Неудивительно, что в таком тактическом тупике главной надеждой администрации Зеленского остается нанесение российской армии потерь, которые убедят Кремль в бесперспективности продолжения войны. В последние недели украинские политики и военные сообщают, что их цель — нанесение потерь ВС РФ, которые не позволят врагу вести дальнейшее наступление. Зеленский назвал число: 50 тысяч убитых российских военных в месяц.
На первый взгляд, цель достижима: если смотреть на все доступные списки, то выходит, что количество убитых военнослужащих ВС РФ в последний год быстро растет. Большинство западных экспертов делает вывод, что из этого следует взрывной рост реальных потерь (убитыми) российской армии.
И это, скорее всего, неправда. Уровень российских потерь в 2025 году если и растет, то не в разы.
Почему? Ведь, судя по доступным оценкам, потери ВС РФ и правда резко выросли?
Четыре года мы слышим (часто фантастические) оценки российских потерь. Вот одна из популярных: в 2025 году потери ВС РФ превысили миллион человек, из них 400 тысяч — за последний год.
При этом часто присутствует методологическая путаница. Как правило, из контекста следует, что в потери включаются все, кто получил ранения. Но для оценки потенциала армии (а не отдельных подразделений в конкретных операциях) имеют значение безвозвратные потери — это убитые, большая часть пропавших без вести, а также небольшая часть раненых, которые не могут продолжать службу по состоянию здоровья. Известно, что в ВС РФ существуют жесткие критерии для «списания» — а большая часть раненых возвращается в строй.
Благодаря исследованиям различных баз данных — от поименных списков из некрологов до открытой нотариальной базы наследственных дел — нам достоверно известно число официально погибших. То есть тех, на кого выдали справки о смерти. На конец лета 2025 года таковых было около 220 тысяч человек (без учета воюющих в ВС РФ граждан других стран, в том числе мобилизованных на оккупированной территории Украины). В поименном списке некрологов на ту же дату значились 125 тысяч фамилий. Таким образом, на одну подтвержденную фамилию приходилось 1,76 погибшего. Этим коэффициентом, похоже, продолжают пользоваться западные эксперты, когда пытаются оценить уровень текущих российских потерь.
За 2025 год число новых некрологов резко выросло: если в 2024 году в списках появлялось около 135 новых фамилий в сутки (что означало реальные потери около 240 человек в день), то в 2025-м — уже 220. Вывод (который делают многие эксперты): ВСУ стоит поднажать — и потери России превысят (или уже превысили) число тех, кто впервые попал на службу.
Однако реального взрывного роста числа погибших в 2025 году, похоже, не было. Дело в том, что с конца 2024 года во все открытые базы стали массово попадать пропавшие без вести, которых признали погибшими в судебном порядке даже притом, что их тела так и не были найдены. Закон о такой процедуре вступил в силу еще в мае 2023-го, однако массово она заработала лишь спустя полтора года. Вероятно, мы наблюдаем полноценную кампанию Минобороны РФ, которая стимулирует или заставляет командиров частей обращаться в суды с исками о пропавших бойцах.
Всего к концу 2025 года было открыто около 90 тысяч таких дел (речь именно о пропавших военных). После первых публикаций «Медиазоны» об этой судебной кампании суды начали удалять данные об исках из своих баз.
Таким образом, вероятна недооценка числа погибших в предыдущие годы и переоценка — в 2025-м. Это хорошо заметно по данным из Реестра наследственных дел.
Напомним, для открытия наследственного дела у нотариуса у родственников есть полгода с момента признания их родственника умершим. И большая часть дел до последнего времени открывалась именно в этот временной промежуток.
Однако в последнее время (с конца 2024-го) наблюдается наплыв дел с большой задержкой между датой смерти и ее официальной регистрацией. При этом выросло число судебных исков (поданных военными частями) о признании погибшими военнослужащих, которые считались пропавшими без вести.
Этот график всех наследственных дел, открытых на мужчин в возрасте 18–45 лет, наглядно показывает, что большая часть взрывного роста числа «погибших» обусловлена именно увеличением доли людей с большой задержкой между датой смерти и датой регистрации, то есть типичных «пропавших без вести».
Мужчины
В то же время для контрольной группы, женщин, ничего подобного не наблюдается, что ясно указывает на природу роста числа «пропавших» и затем «найденных» — это потери на войне.
Женщины
На этом графике, где те же данные выровнены по дате открытия дела, видно, что большая часть их открыта в последний год. Это явно свидетельствует о кампании признания пропавших погибшими, искажающей статистику смертности. В списки погибших теперь массово попадают военные, пропавшие в 2022–2024 годах.
Мужчины по дате открытия дела
Рост численности погибших с регистрацией в базе наследственных дел через три месяца — 180 дней в 2025 году, скорее всего, отражает массовое попадание в суды дел на недавно пропавших без вести (раньше такого не происходило).
Таким образом, число погибших в 2022–2024 годах было недооценено предыдущими исследованиями. Соответственно, рост числа убитых в 2025-м по сравнению с предыдущими периодами существенно переоценен.
Это же касается данных из поименных списков погибших, которыми пользуются для оценки реальных потерь многие эксперты. Раньше считалось (это было выявлено в результате сопоставления баз с реестром наследственных дел), что эти списки неполны примерно наполовину. То есть для того, чтобы узнать реальное число убитых, нужно умножить эти списки на 1,8–2. Но за последний год исследователям, работающим с поименными списками, удалось значительно увеличить их полноту: теперь в базы попадает значительно большая доля реально погибших.
В реальности успехи ВСУ по нанесению ВС РФ безвозвратных потерь, вероятно, сильно преувеличены. С учетом пропавших без вести, пока еще не признанных погибшими решениями судов, текущие потери российской армии убитыми могут не превышать 600 человек в день. С учетом тяжелораненых, списанных с военной службы, безвозвратные потери, вероятно, достигают 900 человек день, или 27 тысяч в месяц.
То есть в месяц из строя навсегда выбывает меньше 30 тысяч российских военных. Однако с учетом раненых, находящихся в госпиталях, дезертиров и «самовольщиков» общее число выбывших с фронта в каждый момент не сильно меньше числа новых рекрутов (30–35 тысяч человек в месяц). Это объясняет тот факт, что российское командование не может больше быстро формировать с нуля новые соединения, как делало в 2023–2024 годах. Все новые формирования дивизий в последние месяцы (например, переименование 155-й бригады морской пехоты в 55-ю дивизию) — это результат наращивания численного состава армии в предыдущие годы.
Исследование числа пропавших без вести и погибших продолжается. В ближайшее время мы опубликуем его результаты.
Отдел «Разбор»
Почему такое соотношение?
В Великую Отечественную войну на одного убитого приходилось 0,55 демобилизованного по здоровью (0,43, если считать погибшими пропавших без вести, судьба которых неизвестна, и не вернувшихся из плена). Во время советской войны в Афганистане — 0,66 демобилизованного по ранению к одному погибшему. В более современных нам войнах (при более продвинутых медицине, средствах индивидуальной защиты и системе эвакуации) соотношение тяжелораненых к убитым достигало 1,3 (по отчетам британской армии о потерях группировки, действовавшей в Афганистане). Однако вряд ли такое соотношение возможно в нынешней войне: эвакуация раненых с поля боя в ней крайне затруднена из-за ударов дронов и артиллерии.