«Мы с тобой — враги попам, рождества не надо нам» Ничего святого: рассказываем, откуда взялись Дед Мороз, Снегурочка, новогодняя елка, оливье и селедка под шубой
В современных традициях празднования Нового года в России причудливо сплелись советские и дореволюционные элементы. Нельзя однозначно сказать, что праздник в том виде, к которому мы привыкли с детства, — это полностью наследие СССР или копия западного ритуала. Все как всегда намного сложнее. В истории празднования Нового года есть преемственность и разрывы, новые открытия и хорошо забытые традиции прошлого. А еще — очень много истории человека, желания сохранить тепло и почувствовать себя счастливым даже в самых холодных и неуютных обстоятельствах. В этом материале мы решили вспомнить, как в нашей жизни появились елочка, Дед Мороз и Снегурочка. Ну и без оливье и селедки под шубой, конечно, не обойдемся.
Новогодняя елка: императорский проект, «поповский пережиток» и сталинская реабилитация
Традиция праздновать Новый год 1 января появилась в России в самом конце XVII века. В 1699 году Петр I издал указ, по которому начало года переносилось с 1 сентября на 1 января, и одновременно распорядился украшать к празднику улицы, дома и дороги хвоей — елью, сосной, можжевельником и их ветвями. Это был первый опыт соединения Нового года и хвойного дерева в России. Но речь шла в первую очередь об оформлении городского пространства. А после смерти Петра I традиция украшать дома и улицы хвоей быстро сошла на нет и фактически была забыта.
На тот момент традиция рождественской елки уже давно существовала в германских землях. Еще в XVI веке там начали устанавливать в домах украшенное хвойное дерево именно к Рождеству. Елка была частью семейного праздника — с огнями, сладостями и подарками. Ко второй половине XIX века рождественская елка распространилась по всем немецким землям, а затем начала переходить и в другие страны Европы, прежде всего в Великобританию и Францию. Там ее поначалу воспринимали как «типично немецкий» образ рождественского праздника.
В Россию рождественская елка пришла вновь через императорский двор. Ключевую роль здесь сыграла Александра Федоровна, супруга императора Николая I, в прошлом прусская принцесса Шарлотта. Она вышла из той среды, где елка была привычной частью празднования Рождества. Уже в 1817 году по ее инициативе в личных покоях императорской семьи была устроена домашняя елка, а в 1828-м — первая «детская елка» во дворце. Примерно с 1840-х традиция начинает распространяться в петербургских аристократических, а затем и просто состоятельных семьях как модная новинка немецкого происхождения. Во второй половине XIX века она выходит за пределы столиц и постепенно укореняется в провинции, особенно в тех губернских и уездных городах, где была сильна немецкая диаспора (например, в Казани).
Первую «публичную» елку в России обычно относят к 1852 году. Тогда украшенное дерево установили на Екатерингофском острове в Санкт-Петербурге. Однако по-настоящему массовыми общественные елки становятся лишь с последней трети XIX века, когда их начинают устраивать в театрах, клубах и залах дворянских, военных и купеческих собраний.
Парадоксально, но во второй половине XIX века это вызывало серьезное неприятие со стороны Русской православной церкви. Сегодня елка прочно ассоциируется с Рождеством, но тогда церковные власти видели в обычае чуждую традицию, не укорененную в местной обрядности и противоречащую привычным формам праздника. Тем не менее елочные праздники все чаще устраивались в сельских школах, и против религиозных запретов публично выступали светские мыслители, в частности Василий Розанов. Он считал борьбу с елкой бессмысленным вмешательством в безвредный и радостный детский обычай.
Последняя волна сопротивления традиции в дореволюционной России случилась с началом Первой мировой войны. Тогда «немецкое происхождение» елки казалось неуместным в атмосфере резкого патриотического подъема и стремления «очистить» общественную жизнь от всего немецкого. На этой волне Санкт-Петербург был переименован в Петроград. И по той же логике предпринимались попытки отказаться и от «немецкого» рождественского дерева. Однако елка уже слишком прочно вошла в повседневную культуру городских образованных слоев населения. Она успела понравиться и детям и взрослым, и потому попытки «отмены» не дали результата. Несмотря на идеологическое давление, елка пережила своих критиков и сохранилась в праздничной практике вплоть до Октябрьской революции.
В первые годы после революции большевики не проявляли к дереву открытой враждебности и не стремились немедленно его запретить. Рождество сохранялось в числе выходных дней, а традиция украшения елки формально не отменялась, хотя и не поддерживалась государством. Существенные изменения принесла календарная реформа 1918 года, когда страна перешла с юлианского на григорианский календарь. В результате в Союзе появились Новый год и «старый» Новый год, а Рождество сместилось с 25 декабря на 7 января. В 1917-1922 годах елки ставили гораздо реже, но не из-за идеологии, а из-за реалий Гражданской войны и разрухи — людям было попросту не до праздников. При этом традиция не исчезла полностью: по воспоминаниям современников, Владимир Ленин в 1919 году посетил рождественскую елку для детей в Сокольниках, и позже этот эпизод будут вспоминать как важный аргумент в защиту обычая. С постепенным восстановлением экономики в 1920-е елка вновь становится неотъемлемым элементом праздника.
Однако одновременно интерес к традиции начинают проявлять и власти. В 1922-1925 годах советский режим перешел от пассивного игнорирования Рождества и елки к активной борьбе с ними. Так появилось «комсомольское рождество» («комсвятки»), задуманное как атеистическая альтернатива «поповскому» празднику и способ привить молодежи новые ценности. В ходе этой кампании елка была переосмыслена и использована в новом контексте: ее включали в школьные и массовые праздники и наполняли карнавальным, сатирическим содержанием. Вместо традиционных украшений применялись маски, костюмы и гротескные фигуры с ярко выраженной антирелигиозной и антибуржуазной символикой. Сохранились такие свидетельства современников «комсвяток»:
Вместо буржуазной, разукрашенной ликами святош елки стояла большая ветвистая сосна, которая была закреплена в чучеле, изображавшем мировой капитал, на ветках сосны висели проткнутые щепками и штыками куклы Колчака, Юденича, Деникина, Махно и других прислужников капитала.
С середины 1920-х советская власть перешла к системной и жесткой борьбе с религией и связанными с ней праздниками. Рождество оказалось одной из главных мишеней этой политики. В 1929 году его окончательно отменили как праздник и выходной, превратив в обычный рабочий день. Это было закреплено новым производственным календарем, введенным в год «великого перелома». Тогда вовсю разворачивались процессы индустриализации и коллективизации, страна переходила на непрерывную рабочую неделю, и церковные праздники оказались исключены из официальной жизни. Вместе с Рождеством под удар попала и елка, прочно сросшаяся с ним в массовом сознании. Ее объявили буржуазным и «поповским» пережитком, против которого развернулась широкая кампания в прессе, литературе и детских изданиях. Елку высмеивали, связывали с религией и старым строем, а иногда дополняли критику аргументами о «вреде» для лесов. Например, в журнале «Юный безбожник» публиковали такие стихи:
- Долой поповское рождество,
- Мерцанье свечей на зеленых ветках —
- По-большевистски войдем в боевой,
- Последний год пятилетки!
- Нам противны попов слова,
- Ерунду о боге слушать доколе!
- Не в церковь пойдем в дни рождества,
- А все как один в школу!
Известно и стихотворение поэта Александра Введенского «Не позволим»:
- Не позволим мы рубить
- молодую елку,
- не дадим леса губить,
- вырубать без толку.
- Только тот, кто друг попов,
- Елку праздновать готов!
- Мы с тобой — враги попам,
- рождества не надо нам.
Однако полностью искоренить обычай не удалось: елка исчезла из публичного пространства, но сохранилась в частной жизни, уйдя в семейное «подполье». В отдельных семьях ее продолжали ставить тайно. Порой даже завешивали окна одеялами и простынями, чтобы елку не было видно с улицы.
Лишь в конце 1935 года дерево было неожиданно и стремительно «реабилитировано». 28 декабря в газете «Правда» вышла заметка кандидата в члены Политбюро ЦК ВКП (б) Павла Постышева, одного из влиятельных партийных руководителей. Он призвал организовать для детей новогодние елки, указав, что отказ от них был результатом «левизны» и перегибов на местах. Постышев подчеркивал, что эта традиция не является религиозным обычаем и должна стать светским радостным праздником для советских детей.
В течение нескольких дней эта инициатива трансформировалась в обязательную директиву: комсомольским и пионерским организациям предписали устраивать елки в школах, детских домах, клубах, кинотеатрах и на катках, наладить заготовку деревьев, производство игрушек и подготовку подарков. При этом принципиально изменился смысл праздника: елка возвращалась не как рождественская, а как новогодняя и «советская». В условиях официального атеизма восстановление Рождества было невозможно. Зато Новый год оказался удобным и идеологически приемлемым поводом для массового детского праздника. Вслед за этим в публичное пространство вернулся и сюжет о елке, устроенной Лениным для детей в 1919-м. В последующие десятилетия он стал важной частью советской новогодней мифологии.
Историк Елена Душечкина отмечает, что «реабилитация» елки произошла вскоре после выступления Иосифа Сталина на Всесоюзном совещании стахановцев в ноябре 1935 года, где прозвучала знаменитая формула «жить стало лучше, жить стало веселее». В этом контексте дерево рассматривалось как безопасный способ вернуть людям ощущение праздника и стабильности. С 1937-го главная всесоюзная елка стала ежегодно устраиваться в Колонном зале Дома союзов. В 1954-м праздник был перенесен в Кремль, где и сформировалась традиция «Кремлевской елки» как центрального события всего новогоднего процесса.
Новый год как выходной день был окончательно закреплен уже после войны, в 1947 году. Но семейным праздником он стал не сразу: в условиях коммунального быта ночь с 31 декабря на 1 января долго отмечали коллективно — квартирами или в домах культуры. Лишь с середины 1960-х, со строительством «хрущевок», советский Новый год стал тем домашним семейным праздником, каким мы его знаем сегодня.
Дед Мороз и Снегурочка: злой старик из фольклора, шпион-капиталист и его дочка, превратившаяся во внучку
Современный образ Деда Мороза вырос не из рождественской традиции, а из гораздо более древних и мрачных представлений. В восточнославянском фольклоре Мороз был опасным и пугающим существом, живущим в лесу и приходящим в деревню лишь затем, чтобы наводить страх. Его представляли стариком, стучащим ледяным молотком по домам; им пугали детей. Мороз не дарил подарков, не веселил и не имел отношения ни к детскому празднику, ни к елке. Напротив, обрядовые действия с его образом были связаны с изгнанием враждебной силы природы.
Первый шаг к превращению персонажа в узнаваемого доброго героя сделал Владимир Одоевский в сказке «Мороз Иванович», опубликованной в 1840 году. Здесь фольклорный Мороз впервые получил литературную обработку и черты нравственного воспитателя. Он все еще далек от новогоднего персонажа: живет не в праздник, а прячется от тепла; не приходит к детям сам, а принимает их у себя; награждает не за веселье, а за труд. Однако основные элементы будущего образа уже присутствуют: седой старик, ледяной дом, власть над холодом и способность справедливо награждать и наказывать.
Во второй половине XIX века персонаж, который позже станет Дедом Морозом, начал постепенно входить в массовую культуру, но под разными именами и без устойчивого образа. Поначалу литературный Мороз Иванович и рождественская елка существовали раздельно: первый пришел из переработанной славянской мифологии, вторая — из западноевропейской традиции. Лишь спустя несколько десятилетий сказки о Морозе начинают включать в «елочный» контекст — и появляется фигура дарителя подарков. В это время персонаж фигурирует под множеством названий — от «доброго Морозко» и «Мороза» до «елочного деда» и «Ёлкича». Иногда появляются заимствованные варианты вроде Святого Николая, Санта-Клауса или даже Рупрехта — но они не приживаются.
Только к началу XX века имя «Дед Мороз» начинает закрепляться в массовой культуре как обозначение персонажа, который приносит подарки к елке. Постепенно оформилась и внешность: старик с румяным лицом, седой бородой, в большой шубе, валенках, с посохом и мешком за плечами. Долгое время дети знали его лишь по описаниям, картинкам, игрушкам и книжным иллюстрациям. И только в 1910-е Дед Мороз начал «оживать» и появляться на детских праздниках и рождественских елках.
В середине 1920-х, с началом масштабной антирелигиозной кампании, под удар попала и фигура Деда Мороза. Он был объявлен «религиозным хламом» и «продуктом антинародной деятельности капиталистов». В советской печати прямо утверждалось, что «ребят обманывают, что подарки им принес дед-мороз», а «господствующие эксплуататорские классы пользуются „милой“ елочкой и „добрым“ дедом-морозом для воспитания покорности». Дед Мороз из детского волшебного персонажа превращался в символ старого строя, религии и капитализма. Даже в детских изданиях он становился объектом разоблачения и высмеивания. Как, например, в «Песне пионеров» 1927 года:
- — Дед рождественский с мешком,
- Был ты чтим когда-то!
- А теперь тебя смешком
- Встретят все ребята!
- — Я всегда любил детей
- И дарил им книжки.
- Для меня всего святей
- Добрые детишки.
- — Детям ты втирал очки,
- Говоря о боге.
- Только мы не дурачки
- С нашей прочь дороги!
- — Что за дикие слова?
- Дерзки ваши клики.
- В день Христова Рождества
- Это грех великий!
- — Нам твои противны, дед,
- Сказочки да шутки.
- Простаков меж нами нет
- Не надуешь! Дудки!
- — Но для деда благодать
- Сказочки все эти.
- Отпустите поболтать,
- Развяжите сети!
- — Опустил ты грустно нос
- Не твоя, брат, эра.
- Что твой сладенький Христос
- Против пионера?
Характерно, что уже после официального возвращения елки в 1935 году образ Деда Мороза был заново переосмыслен и встроен в советскую культуру. В рассказе Григория Рыклина «Дядя Ваня», опубликованном в 1939-м, дети по дороге в школу заметили подозрительного человека, который пробирался между елками, и приняли его за шпиона. Это был пожилой бородатый мужчина в балахоне; он не стал сопротивляться, и ребята решили доставить его на пограничную заставу. Затем по сюжету задержанный старик оказывается «своим» человеком — начальником заставы, который просто шел на школьный праздник. Сняв бороду, он хвалит ребят за бдительность и предлагает веселиться дальше. Так на волне шпиономании и репрессий и Дед Мороз превратился сначала в шпиона, а затем в защитника границы.
В целом же этот образ входит в советский канон празднования Нового года после 1935 года. Но поначалу появляется лишь на публичных елках, таких как Кремлевская или школьные праздники. Обычай хождения Деда Мороза по домам с подарками появляется в Советском Союзе уже в послевоенное время.
Образ Снегурочки в русской культуре имеет отдельную историю и не является просто приложением к Деду Морозу. Его корни уходят в народную сказку о девочке, слепленной из снега и чудесным образом ожившей, — Снегурке, или Снегурушке. Во второй половине XIX века этот фольклорный сюжет был осмыслен учеными, прежде всего Александром Афанасьевым, который рассматривал его как отражение мифов славян, связанных с временами года. Во многом вдохновленный этими исследованиями, драматург Александр Островский создал свою «весеннюю сказку» «Снегурочка», поставленную в 1870-е годы. У Островского Снегурочка не «внучка Деда Мороза», а дочь Мороза и Весны-Красны. Именно поэтому она стоит на границе двух стихий: холодной зимы от отца и пробуждающейся весны от матери. Пьеса Островского популяризировала романтический и достаточно трагический образ Снегурочки, которая в конце повествования погибает.
С начала XX века Снегурочка все чаще появляется в детской литературе, постепенно теряя трагические черты и становясь более близким детям сказочным персонажем. В этот период происходит важное изменение ее родственных связей: из дочери Мороза она превращается в его внучку, что делает образ мягче и удобнее для детского восприятия. Когда педагоги и методисты начали разрабатывать сценарии новогодних елок, Снегурочка естественным образом вошла в праздничный пантеон вместе с Дедом Морозом, Зимой, Метелями и Снежинками. Причем она стала уникальным для мировой традиции празднования Рождества элементом: в западной культуре у зимнего дарителя подарков женской спутницы не было.
До революции образ Снегурочки постепенно становился частью рождественского канона. Ее изображали в виде елочных игрушек, девочки появлялись на праздниках в соответствующих костюмах, читались стихи и ставились инсценировки народной сказки, пьесы Островского и оперы Римского-Корсакова. Однако, в отличие от Деда Мороза, до советского времени Снегурочка не появлялась на детских праздниках как соведущая. Лишь после разрешения новогодней елки в конце 1935 года Снегурочка была «реабилитирована» уже в новой роли — как постоянная спутница и помощница Деда Мороза, посредница между ним и детьми. В начале 1937-го эта пара впервые официально появилась вместе на елке в Колонном зале Дома союзов. С тех пор в советской и постсоветской массовой культуре и сложился классический дуэт.
Салат оливье и селедка под шубой: майонез не майонез, салат не салат и корни с Русского Севера
Салат оливье считается безусловным фаворитом новогоднего стола в России. В каждом декабре магазины испытывают наплыв покупателей, желающих закупиться горошком, докторской колбасой, майонезом и другими элементами «конструктора». А в легенду о салате прочно вошло его дореволюционное происхождение и изобретение французским поваром Люсьеном Оливье. Как следствие, многих интересует тема деконструкции советского блюда в попытках отыскать «настоящий рецепт». Но сейчас мы не будем разоблачать «ложные» рецепты, а постараемся разобраться, как через XIX и XX века до нас добралась та «вечная классика», которую вы увидите на своем столе через несколько дней.
Все началось с майонеза. Он был известен в европейской кухне с конца XVIII века и в Россию попал примерно тогда же. Но важно уточнить, что тогда называли майонезом. Во-первых, сам майонез был сложным соусом высокой кухни, который готовили на холоде из масла, уксуса и густого мясного или рыбного бульона и который требовал большого мастерства. Во-вторых, этим словом часто называли не сам соус, а готовое блюдо — холодную закуску из рыбы или дичи с овощным гарниром, поданную под этим соусом.
Оригинальный салат тоже был не салатом в современном смысле, а блюдом того же типа, что и майонезы XIX века. Созданный в 1860-х Люсьеном Оливье в московском ресторане «Эрмитаж», он первоначально назывался «майонез из дичи» и представлял собой сложную холодную композицию из рябчиков, раковых шеек, овощей и соуса на основе провансаля с добавками. Точной рецептуры до нас не дошло, о блюде лишь упоминает Владимир Гиляровский в книге «Москва и москвичи»:
Считалось особым шиком, когда обеды готовил повар-француз Оливье, еще тогда прославившийся изобретенным им «салатом Оливье», без которого обед не в обед и тайну которого не открывал. Как ни старались гурманы, не выходило: то, да не то.
Почти 40 лет спустя в книге рецептов Пелагеи Александровой-Игнатьевой 1899 года оливье уже описан подробно и довольно строго: рябчики, картофель, огурцы, салат, раковые шейки, оливки, корнишоны, трюфели, соус провансаль и бульон в виде желе. Ингредиенты выкладывались слоями, салат тщательно украшался и охлаждался. Это все еще было ресторанное блюдо, рассчитанное на парадный стол и доступное немногим.
Ситуация резко меняется в советское время. Уже к концу 1930-х многие ключевые продукты старого оливье исчезают или становятся редкостью, в том числе каперсы, раки и рябчики. В 1939 году шеф-повар ресторана «Москва» Григорий Ермилин предлагает новую версию салата: рябчиков заменяют курицей, каперсы — зеленым горошком, а вареных раков — морковью, подходящей по цвету и структуре. Именно этот вариант закрепляется в «Книге о вкусной и здоровой пище» того же года и становится родоначальником советской рецептуры, хотя и называется «салатом из дичи».
В последующие десятилетия рецепт продолжает упрощаться и адаптироваться. В 1950-е салат все чаще называют «Столичным», допускают разные виды птицы (например, индейку). В 1962 году в поваренной книге «Русская кулинария» появилась вариация блюда под названием салат «Москва» — в его оформлении впервые предлагалось использовать красную икру: Наконец, к 1970-м курица все чаще заменяется докторской колбасой, а салат из мелко нарезанных ингредиентов, перемешанных с майонезом, становится оливье. Тогда же он получает популярность в домашней кухне в больших объемах — тазиках.
У второго фаворита новогоднего стола, салата «Селедка под шубой», история куда менее легендарная, хотя по-своему тоже интересная. С незапамятных времен на Белом море поморы ловили и солили рыбу в больших масштабах, в том числе и сельдь. Затем отправляли обозами зимой в центральную Россию — с одним из таких дошел до Москвы Михаил Ломоносов. Современные технологии соления сельди были позаимствованы у голландцев в XVIII веке, и уже в XIX селедка с хлебом и овощами стала одной из наиболее популярных закусок. Кроме того, на рубеже XVIII—XIX веков с селедкой появляются более сложные блюда — форшмак и винегрет.
Но известная нам «селедка под шубой» — это не дореволюционное блюдо, а сравнительно поздняя советская кулинарная находка. Классический рецепт появляется лишь в 1960–1970-х и напрямую связан с доступностью продуктов: соленой сельди, овощей и фабричного майонеза. Хотя и в истории этого блюда есть своя красота. Тут и история Русского Севера, и голландские технологии, и южноамериканский картофель, и французский майонез, которые в итоге соединяются в советском и постсоветском кулинарном шедевре.
- Елена Душечкина. Русская елка. История, мифология, литература. М.: Новое Литературное Обозрение, 2020.
- Ольга Сюткина, Павел Сюткин. Русская кухня. От мифа к науке. М.: Новое Литературное Обозрение, 2022.
- Алла Сальникова. История елочной игрушки или Как наряжали советскую елку. М.: Новое Литературное Обозрение, 2024.
«Медуза»